Андрей Десницкий

Твоему двору

стихи

Оглавление

Караван 3

Странники 4

Без слов перетертые крылья 5

Твой день рождения 6

Твоему двору 7

Белая птица придет к тебе и запоет 8

1938 – 1988 9

86-й год 10

Сергий-строитель 11

На дне сердец забытое добро 12

Часовой 2-го поста 3-й смены 13

Памяти В. А. Грихина 14

Имени XX съезда 15

Памяти А. Д. Сахарова 16

Lilled - Цветы 17

Московское Рождество 18

Весна глазами детства 19

К столу приходит море, и тогда 20

Мы поженились на исходе детства 21

Россия 22

Моя любовь меня переросла 23

Памяти Давида Самойлова 24

Крещенский романс 25

Даша 26

Ты – самый ближний, и любить вразброд 27

Серый взгляд под копной вельможной 28

Звенигород 29

А деревья на Трубной шумели 30

Paris 31

Страстная Пятница 32

Когда давно не снятся паруса 36

Это больно, когда Ты уносишь боль 37

Кызыл 38

Латвии 39

Распадается дружба… к чему нам причины? 40

Виртуальности 41

Читая Екклесиаста 42

Никому ты не дашь этих дней 43

И что с того? 44

Переведи часы, переведи 45

Караван

Восемь дней от воды до воды.

На исходе четвертого дня –

пол-пути, пол-еды, пол-беды,

пол-песка, пол-огня.

Караванный отряд бедуин:

три десятка верблюжьих горбов,

да десяток недвижимых спин,

да, наверное, сотня тюков.

Только проблеск невидимых змей,

миражей (очень редко!) туман ...

Солнце. Восемь шагающих дней.

Нить в пустыне. Идет караван.

А когда остывают пески

и светлеет звезда за звездой,

замедляют верблюды шаги.

Остановка. Ночлег и покой.

Бисми ллахи ррахмани ррахими!

Окруженный песками Твоими

и под вечною звездной пустыней

обращаю смиренное слово

к неизменному спутнику – Богу.

Сохрани – сквозь самум и дорогу,

доведи, о Единственный, ныне,

доведи, о Единственный, снова.

Бисми ллахи ррахмани ррахими!

А во сне – видят пальмовый стан

у прохладных спокойных прудов,

стройных дев. И вся жизнь – караван,

путь в пустыне до райских садов.

Солнце. Вечность. Небесная синь.

Что за этим бесстрастным лицом?

Стать нетрудно – пророком пустынь.

Стать нетрудно – пустынным глупцом.

И песок засыпает следы,

и в барханы уходят года ...

Восемь дней от воды до воды –

путь сегодня. Вчера. И всегда.

10-12 мая 1985, Москва.

Странники

Бродившие по всем концам земли

к святым местам – местам, где нету нас –

в усталости, безмолвии, пыли

и на миру не пряча светлых глаз,

что видели и церковь, и острог,

и почитают чудом черный хлеб,

и ведают, чего не знает Бог,

не ведая лишь собственных судеб…

Входившие и в запертую дверь,

дававшие, когда и не просили,

мне кажется, вы даже и теперь

бредете по окраинам России.

И бабы опускают молча взор,

и дети любят больше, чем святых,

и мужики заводят разговор

о тридевятых птицах золотых…

И к вечности – бродяжною тропой,

и жизнь свою – за счастие живущих…

Так дай вам Бог найти в душе покой

и в каждом доме – хлеб для неимущих.

июль-август 1985, Москва.

* * *

Без слов перетертые крылья

бесправием веры в обман.

Их гнали из стен пересыльной,

вокзальной, без окон, в туман.

И сотней убитых простраций –

в безмолвие смерти и снег.

От Сталина к Сталину – станций

стучащий размерен разбег.

Безбожному кончили бога,

бессрочному кончили срок.

Прощенья. Забвенья. Итога.

... А поезд идет на восток.

В музеи сданы позументы,

все в прошлом.

Поверить.

Принять.

Пустые стоят постаменты

и станции, станции – вспять.

18 апреля 1986. Москва.

Твой день рождения

Ане, рожденной 18 января 1987

Полуприкрытыми ветками белыми,

синим и розовым облаком, голыми

днями, где снег перемешан со стенами,

снами, где смешаны небо и голос твой.

Я еще не видел тебя и не было имени…

20 января 1987

Твоему двору

Белый двор без цели и без века –

тайный стон о нас, и в тополя

как в людские души, переехал

теплый запах старого жилья.

Прежних лет названия – рукою

снов и крыш, раскрытой в синеве.

Белый двор, затверженный Москвою.

Белый двор, развенчанный в Москве.

Век и старый город – с их уходом

стала болью память, ибо там

мы встречали весны по восходам

и года считали по дворам.

Двор, ты вечен, ибо было чудо.

В этот день мы видели: вокруг

крыши, крыши, снег и свет повсюду.

Ветви, что сплелись, как тень от рук.

Июль 1986 – май 1987. Москва.

* * *

А. Ш.

Белая птица придет к тебе и запоет.

Потому что я сам не умею держать ответ,

крыльям этого голоса я отдаю свой взлет,

и из собственных крыльев твой я слагаю след.

Белая – белая – белая.

Слов не найдешь.

Это соткан из облака твой покой,

это шелестом нежности на руку сходит дождь,

это звоном копыт

за рекой – над рекой – под рукой

приближается голос.

Белая птица поет.

Тонкое горло солнце не в силах сдержать.

Крыльям этого голоса я отдавал полет,

потому что себя я не смог до конца отдать.

3 июня 1987. Три дня до ухода в армию. Кратово.

1938 – 1988

Нет места в Союзе, где б мы не легли,

под небом и снегом, песком и травою.

Мы созданы были из нашей земли

и стали до срока мы вашей землею.

Места средь полей, где ваш колос и гроздь

крупней, где цветущие ваши угодья ...

Возьмите тот плод – закричит ваша плоть

о том, что напитан он нашею плотью.

И шпалы, и кости смешались давно –

была наша плоть долголетьем тех строек.

Вы живы, потомки. А нам суждено

вот так оставаться своею страною.

Нет, мы не герои. Мы дети земли.

И мы не в ответе за все, что досталось.

И вынесши то, что снести не могли –

как корень от колоса, просим о малом.

не памятник – память. Не память, а жизнь,

которой на нас у страны не хватило,

которая в ваших накоплена жилах ...

О Боже, как крылья мои заждались!

Они прорастают сквозь смерть и сквозь дерн,

они вырастают у вас за плечами,

не знаете вы, просыпаясь ночами:

вас будит их шелест.

А мы подождем.

Мы ждали так долго – терпеньем земли –

не новых посмертных реабилитаций,

не сталинских бюстов разбитых у станций,

которыми нас к нашей смерти везли,

и даже не казней былых палачей,

не прежних мелодий, не новых прелюдий,

не книг и статей – а бессонных ночей,

когда до утра наши крылья вас будят.

Ты вздрогнешь от звука раскрытых дверей –

от звездного ветра неясных известий.

Вам кажется, что номера лагерей

запомнились в индексах тихих созвездий.

как звезды, не знаем домов и имен,

имея лишь номер, и место, и сроки

восхода-заката, и вечный закон

вращения мира, слепой и жестокий.

И в нем совершился один оборот:

мы были под небом – мы стали над вами.

И дня неизвестного дикий восход

встал прежним огнем над немыми домами.

Но холод светил и пространство небес

не влить в ваши грешные жилы живые.

Наш опыт смертей зачеркнул переезд

в безмолвие неба и в небыль, и вы ли

все то возродите, что мы не спасли –

кто знает. Из вечности слова не молвишь.

Свод белого неба.

Тепло от земли.

Вот вся наша помощь.

Вот вся наша помощь.

Октябрь 1987 – весна 1988, г. Луга – г. Бобров

86-й год

А.Ш.

Дома Москвы смеялись от дождя

и птицы сумасшедшие галдели,

и как по нотам, я читал тебя

по ранним улицам апреля.

Ведь можно лишь с беспечностью твоей

всем окнам в переулках по соседству

раздаривать хозяев и гостей –

и мы вдвоем в одно бросались детство.

И раскрываясь, плыли тополя,

их шумный вал – с Рождественского к Трубной,

и ты была открыта, как земля,

и мне с тобой, как с небом, было трудно.

Дарили все, что видели. Апрель,

над городом раскинутый прибоем ...

И я еще не знал, что нас теперь

на свете – трое.

10 - 22 апреля 1988. г. Бобров.

Сергий-строитель

Снег застал за работой. Рука

приспособилась так к рукояти

топора, как к изгибу пера,

что выводит омеги и яти.

Что Писанье, что сруб – на века.

Что дыханье тяжелое, где

шум работы и шепот молитвы

перемешаны. На бороде –

капли пота да инея нити,

брызги солнца на стылой воде.

Этот снег станет ризами (лет

минет много), и утро застынет

в сини купола. Между святыми –

шепот свечек, и скрестится свет;

и нечаянный день тот ворвется:

сноп лучей светового колодца –

как сквозь кроны вошедший рассвет.

Он мечтал, и творила рука,

собирая, как легкие – воздух,

в матерьял для строительства звезды,

запах смол, шум ветвей, даже крик

черных птиц на заснеженной пашне ...

Строил завтрашний день и вчерашний

Этот вечный русский старик.

Мы гордимся собой – да только

разыскать бы хоть те постройки ...

И своя-то душа – потемки.

Что осталось у нас, потомки?

Слишком крепко в землю вы вросли,

церкви русских городов и весей.

По этапу вас не повели –

вас расстреливали без судов и следствий.

Январь – февраль 1989. г. Бобров.

* * *

На дне сердец забытое добро.

Заваленный родник. Трава забвенья.

И вурота оставленное пенье.

Просторный дом, в котором не светло.

Пустыни начинаются не вдруг,

и тонут в них колодцы, звезды, реки,

и голоса песков, как человеки,

расходятся и замыкают круг.

Мой голос потерялся в тех холмах,

где в детстве строил тающие башни,

и у того прибоя, где вчерашний

мой день был только солью на губах,

а руки обнимали хвойный лес

(тогда и пальцы назывались «ветви»),

а время было – пыль в колоннах света,

что через кроны шли наперерез.

Во мне живет молчанье камня.

- Знай,

- В песках названье жизни есть «дорога»,и помни про забытый Богом край,что каждый камень не забыт здесь Богом.Во мне живет моя простая жизнь,я не собрал ни мудрости, ни света,и весь мой дом – огромная планета,пустыней заболевшая…

- Держись!

- И я держусь. Весенних капель пеньеродится из слепой моей строки.Однажды в быт ворвется Откровенье,незнанью и гордыне вопреки.И вспомню вкус тех дней, что были солью,и оживу от первого дождя…

- Ты видишь, человек, раскрытый болью

цветок огня, растущий из тебя?

февраль – май 1988, г. Бобров.

Часовой 2-го поста 3-й смены

Е.В. Медведеву

Пока нисходят облака

на ветки мартовского сада,

и блик на плоскости штыка,

и тень на плоскости ограды,

пока трава моя берет

огромный мир в свои ладони

и с голосами воздух пьет

земля, как пьют озера кони,

пока пролились небеса

забытого за зиму цвета,

пока до смены полчаса –

никто не отнимает это.

Пока во мне от жажды жить

бессвязна и свободна речь,

обид и скотства – не копить,

воспоминаний – не беречь ...

Раздать –

развеять –

сохранить

себя.

28 марта 1989. г. Бобров.

Памяти В. А. Грихина

Дороги, что ветви ломали о стекла,

и иней, которому нету предела.

И шаркали по снегу молча, и столько

замерзших людей на земле черно-белой.

Не плакали ветви – не пели поля –

Лишь зимняя камнем звенела земля.

Но не надгробно, память, говори.

И водка хоронившим – не от боли.

С кусочком хлеба – молча – стопари:

причастниками холоду и полю.

Его шаги к нетающим снегам ...

Тепло растрачено и роздано без счета,

растаял дым под сводами, и кто-то

упорно пел вослед его шагам.

И всё вокруг, и ничего вдали.

И горизонт был тут, но незаметен –

поглощены мы были только этим

горячим горем, комьями земли.

В звенящем воздухе искали мы следы.

А души наши – табуном несмелым –

вослед за ним, над болью нашей белой.

Мы шли обратно. Вечер. Блеск звезды.

Он нам простил, и мы прощали всем

земным заботам, только отставали

земные наши души. Остывали

лучи заката и перрон был нем.

И пустота вагона, пустота

внутри ... И пустоту устали слушать.

Поодиночке возвращались души

на обжитые прежние места.

И удивленно мы впускали их назад

в дома, увидев главное на свете

с высот его полета.

Белый ветер

разбил окно, впуская снегопад.

1988. г. Бобров

Имени XX съезда

Моему отцу, который это видел

Не по моде и не по толпе,

и глаза к городам не привыкли…

Налегке. Чемоданчик в руке.

Кто – прощеные ль горемыки?

Капли влаги великих морей

испарили – и годы, гады,

голодб и гробы – и к ней,

к той земле, что оставлена садом,

что пустыней возвращена –

дести ли из ста, одному ли

испаренному?

И – до дна

пить смятенье забытых улиц.

…А они возвращались, еще

не успев оценить потери,

перекинув через плечо

боль – ломились в немые двери.

Находили детей, друзей,

жен – чужих.

Но себя, похожих,

на свое назначенье – где?

Где искать Ханаан прохожим?

И по кухням, пивным, дворам,

неизжитым блатным жаргоном

вел резьбу по чужим сердцам

хриплый голос тот обнаженный.

Поколенье успевших забыть.

Поколенье забывших принять.

Поколенье не смевших простить.

Спать.

Спать.

Спать.

Сколько – спрятанных по домам?

Их бессонницы – не об этом.

Но предел потолка – глазам,

сверхзадача – понять до рассвета:

как же жизнь удалась – не та,

как же главного – не узнаем…

В доме брошенном – пустота

Ждет возврата живых хозяев.

30 апреля (Пасха) – 14 мая 1989, г. Бобров.

Памяти А. Д. Сахарова

Он умер в оттепель.

Был ясный день, и улицы текли,

и воздух наполнялся голосами,

и охал снег, и оседал пластами,

но ветра южного порывы не достали

льдом и асфальтом скованной земли.

Он умер в оттепель.

Покуда все окрест

бесцветным зимним небом наливалось,

по всем устам волной передавалось

лишь два-три слова. О какая малость!

Какая простота. Какая весть.

Он умер в оттепель.

Не перед всякой смертью мы равны,

не перед всякой вестью мы в ответе,

но кто из нас не ощутил вины

как перед целым миром – перед этим

мучительным и легким до бессмертья

и детским поворотом головы?

Он умер в оттепель, Рождественским постом,

когда в России развезло дороги,

и новый год топтался на пороге,

робея пред грядущим Рождеством.

15 – 19 декабря 1989. Москва.

Lilled - Цветы

… Автобус распахнулся в темноту:

из дремы кресел – в предрассветный холод.

И дышит море бризом за версту,

и незнаком нам ни язык, ни город.

А у дверей автобуса – киоск

дал имя городу, тягучее, как воск.

В Таллин мы прибыли – или

в город с названием Lilled?

… А он продут и вдоль, и поперек

январским ветром, проходящим в жилы –

окаменевшей древности цветок!

И кажется, на всем проспекте живы

мы двое – да трамвай, напополам

пространство раздробив, свернул налево…

Но загорались окна по домам,

и из пекарни потянуло хлебом.

В очередной светящийся вагон

мы попросту сбежали от погоды.

И потянулась в окнах с двух сторон

ночь, оживавшая восходом.

Как память простодушна и щедра,

и к точности унылой не готова:

проглатывает годы, города,

и оставляет отзвук, запах, слово;

и то, как мы хмелели от игры

роскошной перемены декораций –

как самые красивые дворы

мы выбирали, чтобы целоваться.

И нам казалось: незнакомый путь

известен нам и незнаком прохожим.

Был Таллин тесной комнатой, ничуть

на города земные непохожей.

Учтиво нам дома кивали в такт,

и башни поднимали нас на плечи,

и горизонт навстречу делал шаг,

нежданным гостем вкрадывался вечер.

Был город-день, и этот день – как год,

не мерянный закатом и рассветом.

И розовый в закатном море лед

звенел струною, камешком задетый.

Мы с ног валились к поезду. Купе

раскрыло полки – как мы были рады!

Как благодарны были мы толпе

за равнодушье к нам и беглость взгляда;

и башням замкнутым – они рука к руке

в окне ночном неразличимо рядом;

чреде соборов разного обряда,

где на рокочущем служили языке…

Таллину, где мы были –

городу с именем Lilled.

апрель – июнь 1990.

Московское Рождество

Зверь мой сонный – мой город вечерний

за стеклом в эту чистую мглу,

в этот холод рождественский мерный

погружался, и россыпью нервной

потянулись тени к окну.

Я дремал. В неожиданном сне

наполнялось холодным закатом

и, на тысячи зданий разъято,

мое тело равнялось Москве.

Бред победы по камню разлит –

и горела рубиновым шрамом

пустота от разрушенных храмов

точно знаменье, над людьми;

и помпезный надгробный гранит,

непосильный улицам тонким

попирал под землею обломки

вперемешку с костьми.

И дрожало огнем золотым

сердце города, что испытало

скальпель неотвратимей кинжала

и языческий тягостный дым.

А деревья вставали окрест

и тянулись на помощь ветвями...

И гудел, и гудел над домами

переплавленный благовест...

Нам и камни предъявят свой счет,

и земля из-под ног воззовет.

Что с кварталами сталось твоими?

В небо цвета стального листа

мезонинами и мостовыми

пробивается простота...

Там, где ищем мы вечный наш дом,

пляшет воздух за тонким окном

и в рождественской празднует мгле

возвращение радости вздоха...

И когда отмирает эпоха,

капли света дрожат на стекле.

Январь – март 1990. Москва.

Весна глазами детства

Всем городам наперекор

в асфальтовые сети

чуть уловимый запах спор

весны приносит ветер.

Лишь скучных улиц берега

покинет он – и сходу

вдруг заторопятся снега

преобразиться в воду.

И следом – чудом – небеса

от долгой голодовки

и запахи, и голоса

достанут из кладовки.

Здесь воздух почками набух,

дворы – в ручьевых венах ...

И только переводит дух

насыщенность вселенной.

Придется треснуть мостовым,

зеленкой прорастая,

и в день рождения травы

прочертят небо стаи.

И полноправно, нараспев

обычный треп весенний

затеют грозы, осмелев

от запаха растений.

Май – август 1990, Москва

* * *

К столу приходит море, и тогда

кран не течет, и отступают стирки,

и поглощает мелкие придирки

бескрайняя соленая вода.

Багровый начинается закат

в районе кухни. Горизонт расцвечен

косым лучом, и крыть-то будет нечем,

когда весь мир получит имя – вечер,

единственный из тысячи подряд.

В ладони голову, и локти на столе ...

Не спрашивая у себя – откуда

ворвалось в быт непрошеное чудо

и что правдивее – немытая посуда

иль тени сосен на чужой земле?

И наскоро сметать, соединить

попробуешь два столь живущих мира,

что рассмеешься в страхе за квартиру

соседей снизу: как бы не залить!

9 января 1991. Москва.

* * *

Мы поженились на исходе детства,

когда так просто было перепутать

минуту с вечностью, и в дом принять минуту

навечно – без причин и не для следствий.

Мы переписывали грамоты разлуки,

мы версты переделывали в сказки,

мы крыльями хотели видеть руки

и безрассудными – неопытные ласки

И нам досталась горечь – чашей малой,

и, может, слишком рано – наши дети.

Есть повести печальнее, пожалуй,

но нет – неоспоримее на свете.

3 февраля 1991. Москва.

Россия

I.

Нам кажется, что мы ее храним.

Нам кажется, она непредставима

вне наших рук. Хотим любить и дым

Отечества – но слишком много дыма.

Мы говорим: ее, мол, не поймешь, –

готовы мерять мир глаголом славы.

Но всходит солнце и нисходит дождь

равно на левых, правых и – неправых.

II.

Поколенье мартовского льда,

поколенье шага без опоры

смотрит в непонятное «туда»,

опоздав на европейский скорый.

Перемена вида прежних мест

вновь течет – но горячо и больно

улице, когда начищен крест

медный над безгласой колокольней.

От огня витрин и до зари

он простер лучи на наши смуты…

И ладони стерли звонари,

благовест с набатом перепутав.

март 1991, Москва

* * *

Моя любовь меня переросла

и скарлатинами переболела.

А я в стихи все бегаю от дела

над полировкой гладкого стола.

Она живет уже почти вовне,

а я такой разумный и усталый,

с воздушного упавший пьедестала,

который мною выстроен во мне.

Она не слышит доводов, она

не понимает долга и причины.

Я книгами лечусь от дурачины –

за дефицитом водки и вина.

Пока еще я молод, но теперь

свой тайный привкус годы потеряли,

и даты спутались в расчетах, и едва ли

я удивляюсь частоте потерь.

Она – такая странная – жива

и без меня, без повода и срока,

и где-то путешествует далеко,

и совершенно кругом голова…

Ноябрь – декабрь 1991.

Памяти Давида Самойлова

Дом, в котором он жил последние годы, стоит в эстонском городе Пярну на улице Тооминга, что значит “соловьиная”.

Что за слово – Лакстигалю –

птичье или человечье?

Д. Самойлов

Соловей – rossignol – Nachtigal –

это слово со щелком и свистом

на любом языке голосисто

отдается и катится вдаль ...

Жил да был человек, что любил

в городах необычных прогулки

и в стихи заносил переулки,

и названья его настигали

соловьиные – то Lakstоgaпu,

то печальное Toominga. Жил

на последней, уснувшей в садах,

у холодного моря в соседстве,

и стихами лечился от бедствий

на балтийских сырых берегах.

И упал его голос в снега

на дорожках и в рокот прибоя

и в раскрытое счастье земное

этот голос вошел навсегда.

Будут новой страницей сады,

и нахлынут, как рифмы, приливы –

в срок зайдутся печалью счастливой

на наречьях земных соловьи.

12 декабря 1991. Москва.

Крещенский романс

Снег вносится в дом с сапогами,

и солнце – так поздно – в окно ...

Полкомнаты гулкой меж нами

белесого неба полно.

Ночь раньше, и чаще бы чайник,

варенье послаще – и все ж

вновь праздник в цепочке случайной

на праздник прошедший похож.

Стаканы, уют, тараканы ...

Из пасти метро внесены

цветы, и в квартирах романы

свернулись в клубок до весны.

Клеенка пестра под огрызком

в полсотни казенных свечей ...

Знакомый мой верный и низкий

январский досуг москвичей.

Беднее и реже, но все же –

то в гости, то так, то на чай,

и вечный приятель прохожий,

и вешалка рухнет в прихожей,

когда средь зимы непогожей –

три мокрых пальто невзначай.

Стада барахла на балконе

в невидимость занесены,

и в мелких морщинках ладони

от безвитаминной зимы.

И спрятаны локти и плечи

за вязкой броней шерстяной,

и вот – безразличен и вечен

теряет обыденный вечер

влюбленности власть надо мной.

И эта подвядшая елка

в тяжелой чужой мишуре,

и ветер так нудно и долго

зудит об углы и без толку

растратит сугробы в поземку

в асфальтовом нашем дворе.

19 – 20 января 1992. Москва.

Даша

Неприкрытое имя, воздух,

выдох горла неоперенный –

эхо мира, который создан,

но не вымолвлен поименно.

Этой трелью созвучий ранних,

этой дробью согласных странных,

этим всплеском глухим гортанным

что – отметить и что – оставить?

Слов соцветья, живущих, личных,

где без смысла – и не бывало,

радость речи полупривычной –

привилегия годовалых.

Февраль – март 1992. Москва.

* * *

А. Ш.

Ты – самый ближний, и любить вразброд –

то Бога, то тебя – невыносимо,

и не бывает, и проходит мимо;

и как нога нащупывает брод,

моя любовь в потоке коченеет,

то сделать шаг несверенный не смеет,

то по камням осклизлым соскользнет.

А берег здесь – и беззащитны дети,

вздымая брызги с хохотом Бессмертья,

которое – само перенесет.

27 июня 1992, Мозгово

* * *

Насте

Серый взгляд под копной вельможной

слишком длинных твоих волос ...

Он – прохожий неосторожный,

проходящий дома насквозь.

Неприкрытый, случайно-нежный,

как звезда для чужих путей,

он никем еще не затвержен

в столь земной простоте своей.

Неумелый и неизбежный,

из-под взмаха ресниц – сейчас –

свет небрежных твоих безбрежных,

не ко мне обращенных глаз.

Лето 1992, Москва

Звенигород

I. Июль

В Звенигороде воздух закипел

и загудел стадами насекомых

и полон спелых трав, и босиком мы

тепла земного щупаем предел.

Его холмы ложатся невпопад,

его ручьи и тропы – все смешалось ...

В глазах поболе, чем в ногах, усталость –

из зелени и зноя водопад.

Звенигород! До белых стен, до слов,

забытых на проспектах и затертых,

за тем, что было в-третьих и в-четвертых,

добраться здесь. Не звон колоколов –

так звон земли, под небом распростертый.

И свет тебе как кровь, и тень – как кров.

II. Август

Травы готовятся к осени. Воздух затих.

Почва теплом нерастраченным вдосталь напоит.

Месяц высокого имени! в жилах твоих

золото медленно катится, патока бродит.

Месяц холодного вечера, ранней зари,

скрытой в холмах. Синевою затоплены сосны.

И на глубинах, в оврагах, живут ручейки,

и на высотах, над кронами, падают звезды.

Месяц прощания с летом и сжатых хлебов,

преображенского запаха – яблоко, ладан ...

Маленький город укрылся от всех городов,

бережным лесом в холмистых ладонях запрятан.

Месяц высокого облика – до облаков,

речи неспешной и все же неблизкой разлуки,

утра, привычного к чуду – и нет больше слов:

мы были вместе – и звезды ложились нам в руки.

Август – октябрь 1992, Звенигород – Москва – самолет на Амстердам.

* * *

... А деревья на Трубной – шумели,

а асфальт под грозою – бурлил ...

Без зонта, без любви и без цели

он Москвою советской бродил.

(Неземной, ностальгически-чистый

и ненынешний образ Москвы,

где мы были честны и речисты,

где мы были бедны и правы!)

Предвечерней, небрежной грозою

на дома брошен тающий свет.

Не со мною – и все же со мною

в те чуть больше пятнадцати лет ...

Рокотало, кипело и било,

и по улицам мусор несло ...

Я придумаю, как это было –

я запомнил, как быть бы могло.

Я впитал эти запахи, звуки

никогда не бывавшей Москвы,

где нам крыльями – слабые руки,

где нам счастьем – наклон головы.

Только мокрые липы да клены,

да раскаты – в остаток, вдали.

Да бульварами – мальчик, влюбленный

в обнаженное счастье земли.

Непотасканный, грустный и честный

(самому так казалось – на ять!)

он влюблялся в прохожих ровесниц

и еще не умел выбирать.

26 марта 1994, Москва

Paris

Fluctuat nec mergitur

Город-собиратель, где не встретишь

в двух соседних улицах повтора…

Меж каштанов ошалелый ветер

с вечностью заводит разговоры.

Здесь вино, как воздух, неизбежно

и любовь нечаянна, как выдох;

здесь рассветных крыш коснувшись нежно

новый день торопится на выход.

Празднество обыденного быта,

постоянство резкой перемены…

Всей российской жизнью – недопита

эта кутерьма над гладью Сены.

И спешим, коверкая глаголы,

насмотреться вдоволь, надышаться

чуть пьянящим воздухом веселым

истинно объединенных наций.

И химеры с каменной улыбкой

смотрят с высоты своих веков

на игривый, радужный и зыбкий

образ счастья прочих городов.

А над ними – звезд вечерних россыпь

к облакам спускается пониже,

чтобы на бульварах выткать роспись:

Anno Domini такого-то. В Париже.

30 июня 1996 – 11 декабря 1998, Париж – Москва – Париж – Женева.

Страстная Пятница

I.

Снимите с Креста и воздайте Ему тишину.

Впервые за долгие дни Одинокий остался один.

Предайте Его долгожданному темному сну,

чтоб смог от живых отдохнуть Человеческий Сын.

Молчание. Камни и звезды. Боль согнутых спин.

Вот горстка последних, замкнувшихся в скорби своей.

В крови и поту так тяжел Человеческий Сын,

распятый другими сынами из рода людей.

И даже земля запечатала ныне уста

у входа во гроб, где Он спит под покровом небес,

пока не взошла еще в наших сердцах простота

догадки о страшном созвучии – “крест” и “воскрес”.

Страстная Пятница (5 апреля) 1991. Москва.

II.

Труд новой Страстной просыпается исподволь, здесь,

в пространстве меж словом и делом, меж хлебом и потом.

И тонким намеком – и властным призванием – весть:

приходит Мессия. Спешите, спешите к воротам!

И вербы, как пальмы, Ему выстилают шаги,

и свечи, как пальцы, Ему простирают навстречу.

Скупаются яйца. Пекут куличи, пироги,

и дом пылесосят в Четверг. Приближается вечер.

Он хлеб преломил за столом и разбавил вино,

и хлопоты наших домашних – Ему не помеха.

Иуда торопится. Пишут, как заведено

открытки родным: “Поздравляем! Здоровья, успеха”.

А он в Гефсимании. Тени уснувших олив

ложатся апостолам на неумелые плечи...

Оливковым маслом салат оливье зарядив,

окончат домашние хлопоты в пасмурный вечер.

И только бы тут им очнуться – под факельный свет,

под эти багровые отблески будущей Крови...

И просто понять, что иного у нас уже нет,

и смерти нет места, и жизни нет больше условий.

Как счастливы, Господи – мы родились не тогда,

не мы променяли Тебя на пустые заботы,

и нам не досталось стоять у подножья Креста,

и нам не осталось слепой и безумной работы –

от крови и пота омыть то, что было Тобой,

и не умереть от потери последнего чуда...

На землю приходит Страстная. И с ней, вразнобой:

заботы – отсюда, и ужас потери – оттуда.

Нам только бы каменный взор оторвать от земли

и встретиться с болью живой, а не с собственной ложью,

чтоб все позабыв, мы бы заново нынче смогли

стоять у Креста, раз взойти на него невозможно.

Страстная Пятница (21 апреля) 1995 г. Москва.

III.

Волною морскою на уличный гам

накатит от паперти скорбное пенье…

И свечи, как души, открыты ветрам –

чуть теплится свет Твоего воскресенья.

Волною морскою сей город омыть –

куда нам! Мы слабое, малое стадо.

И нам остается лишь верить и жить

волною морскою – так надо. Так надо!

Погаснет свеча, и зажжешь от другой,

и голой рукою прикроешь от ветра…

Волною морскою – на берег людской

приходят приливы нездешнего света.

Чуть позже – зажгут фонари на Тверской,

а море людское не вкусит покоя.

… и это пройдет. Но пребудет с Тобой:

«Волною морскою, волною морскою…»

13-14 апреля 2001, Москва

IV.

Легко душе, мечтая о земном,

на любящей Руке лежать зерном.

Но час, когда Ладонь наклонена…

Зерну – суметь пройти путем зерна:

предельная, несбыточная честность.

Растаяла родная теплота –

приговорен к свободному полету,

и промелькнуло голубое что-то…

Черта земли прохладна и пуста,

и ужас под названьем «неизвестность».

Сейчас, и здесь, и весь – не обойти

ни сроком, ни условием, ни криком.

Под пологом великим и безликим

ступить на непонятные пути.

Суметь до всяких сроков умереть,

иначе будет поздно, и неполным

твой колос ляжет в золотые волны

на ниве радости.

Успеть. Успеть. Успеть!

И чтоб душа не стыла там одна –

Сам Сеятель идет путем зерна.

3 мая 2002 (Великая Пятница), Москва.

* * *

А.Ш.

Тебе давно не снятся паруса…

С. Яблонская

Когда давно не снятся паруса

на середине здешней нашей жизни –

о юности, как о былой отчизне,

напомнят нам другие голоса.

Покажется, что всё уже давно

оставлено, убито и забыто,

что колесом бессмысленного быта

в небытие былое сметено.

Ты говоришь, что ты была такой,

как этот голос, и, как этот парус –

растаяла, рассталась, растерялась…

Когда б котенком пело под рукой

обыденное счастье наших дней,

чтоб ты осталась сказочной и тонкой,

смешной, немного взбалмошной девчонкой…

Ей вновь не быть – и не забыть о ней.

Но живо – всё. Тот парусный полёт –

и в зеркалах любови неумелой,

и в детских лицах, и в поземке белой,

и в светлой седине твоей живёт.

А дочери – пятнадцать, значит нам –

шестнадцать, ибо прочее – неважно.

…и паруса корабликов бумажных

по-прежнему плывут по нашим снам.

18 января 2002

* * *

Это больно, когда Ты уносишь боль:

я ведь прежде считал, что она – моя;

я не мог ее разделить с Тобой,

слишком мало было во мне – меня.

Выбрал первым Ты, потому что я

ни за что, никогда бы не выбрал крест.

Ты сказал, что теперь эта боль – Твоя.

… И стоит Твой Крест возле людных мест;

мимо – поступь усталых и стертых ног,

мимо – взгляд равнодушно-тревожных глаз…

Но Ты сделал все, что Ты только мог,

для израненных, злых и свободных нас.

Нам осталось увидеть, что лишь с Тобой

мы способны остаться и стать людьми,

протянув на раскрытой ладони боль

и чуть слышно Тебе прошептав: «возьми!»

23-25 июля 2002, Taizй – Ligugй

Кызыл

Саян надежные плечи,

бурой степи морщины…

На сопки валится вечер.

Травы, кони, мужчины.

Пылью пропахший пластырь

высушенных растений…

История непричастна

вращенью солнечной тени.

История непонятна.

История неизбежна.

А здесь лишь сумрака пятна

растут во степи безбрежной,

и прожитый день весенний

тонет в хмурой нирване

течения Енисея –

словно при Чингисхане.

И солнце взирает оком –

бесстрастным, косым, знакомым –

как ловит голубя сокол

над ветхим сталинским домом.

июнь-август 2002; Кызыл – Юрмала – Москва

Латвии

Ветер, волны и сосны.

Имя твое – как песня.

Лета твои – как вёсны.

Закаты твои – чудесны.

Сплеталось твое наследство

с московской моей судьбою,

и морем дышало детство –

огромное и голубое.

Теперь не изменишь – поздно:

четверть меня – с тобою…

Бледные твои звезды,

рыжая твоя хвоя,

сонные твои воды,

синие твои башни –

прячут от непогоды

день мой позавчерашний.

И чайка, как той весною,

под крыльями прячет ветер,

свет сосен и стон прибоя,

чтоб нашим отдать детям.

август – ноябрь 2002, Юрмала – Москва – Horsleys Green.

* * *

Распадается дружба… К чему нам причины?

Их нетрудно найти, даже если их нет:

наших солнечных дней мы сочли половины,

будто делятся надвое ветер и свет.

Ловим профиль любимый в сумятице улиц,

всё лелеем невстречу, бичуем мечты…

Были сны друг о друге – и вот, мы проснулись

и не вынесли вида своей наготы.

Было небо – останутся звездные карты,

на участки поделена будет земля.

Не сдержать нам веселого, злого азарта

двух колючих, голодных и маленьких «я».

Ну, а сердце… Привыкнет к реальной пустыне,

к леденящему ветру своей правоты,

поболит, покричит, прогорит и остынет,

не сказав, не услышав:

«я – это ты».

12 сентября 2003, Москва.

Виртуальности

В наших раненных одиночествах –

во дворцах из слоновой кости

мы попрятались, нам так хочется,

чтобы нас пригласили в гости,

чтобы слушали и не ранили,

чтобы нам распахнули двери

между правдой и пониманием,

между самостью и доверием.

Там, снаружи – темно и холодно,

в замках – топят камин фантазии,

и томится живое золото

в сказках, нам еще нерассказанных,

и за той голубой излучиной

брызги смеха взметает детство…

Наше сердце – щенок измученный –

ищет дом, чтобы в нем согреться.

11- 24 октября 2003, Москва

Читая Екклесиаста

АШ

«Возвращается ветер на круги…»

На витке нашей новой зимы

в вое вьюги – стихи друг о друге

различить, и сказать: «это мы».

«Возвращаются реки к истокам…»

И читаешь тогда между строк:

в мире, часто слепом и жестоком,

никуда не исчезнет Исток.

«Не насытится око…» И срокам

вопреки, и назло декабрю

словно в детстве, смешном и высоком –

я тебя ненасытно люблю.

5 декабря 2003, Кызыл.

* * *

Никому ты не дашь этих дней –

этой хмурой и пасмурной неги,

этих улиц, забывших о снеге,

полувзглядов и полутеней.

Их размеренность, их череда

ускоряет разбег по привычке,

как пейзаж за окном электрички,

как по стеклам – косая вода.

Ты доводишь их бег до конца,

рвешь наотмашь… А впрочем, неважно:

этой грусти ненужной, бумажной –

за стеклом не увидеть лица.

За экраном… И вся недолга –

в виртуальности всем мы богаты;

властелин своего циферблата,

ты – эмоций усердный слуга.

Скоро снег и рассвет, а потом,

как застынут обиды и реки,

в новый год понесут человеки

боль асфальта под снежным бинтом.

15-18 декабря 2006, Москва

* * *

И что с того?

Нет, правда, что с того?

И с этого, и с той, и с посторонних?

Качает мир на собственной ладони

бессмысленное наше божество,

и взвешивает, что ему под стать,

и раздает непрошено награды,

и настроений тонких перепады

готово беспощадно насаждать.

А за порогом снег, и круговерть,

людская недосказанность глухая

и нагота бредет к воротам рая,

наощупь пробираясь через смерть.

И зазвучит как жизни торжество

предзимняя усталая дорога,

где хмурых лиц и судеб смутных много,

и всё не так – но, право, что с того?

4 ноября 2007, Стамбул

* * *

Переведи, переведи часы

всего лишь стрелки – тонкие, простые

через года постылые, пустые

до новой белоснежной полосы

переведи сквозь баррель и сквозь газ

сквозь курсы доллара и биржевые сводки

туда, где помирают не от водки

и где в метро не прячут злобных глаз

переведи через Донбасс и Крым

через Кавказ, Поволжье и Курилы

ты вытащи, тебе ведь хватит силы

безвременье – туда, к своим, к живым

переведи часы через майдан

грядущий, ожидаемый, кровавый

сквозь опьяненье чьей-то новой славой

сквозь заново сплетаемый обман

сквозь каменную хмарь календаря

сквозь эту заблудившуюся темень

сквозь нами же потерянное время

последним воскресеньем октября

26 октября 2014, Москва

Table of Contents

Караван 3

Странники 4

Без слов перетертые крылья 5

Твой день рождения 6

Твоему двору 7

Белая птица придет к тебе и запоет 8

1938 – 1988 9

86-й год 10

Сергий-строитель 11

На дне сердец забытое добро 12

Часовой 2-го поста 3-й смены 13

Памяти В. А. Грихина 14

Имени XX съезда 15

Памяти А. Д. Сахарова 16

Lilled - Цветы 17

Московское Рождество 18

Весна глазами детства 19

К столу приходит море, и тогда 20

Мы поженились на исходе детства 21

Россия 22

Моя любовь меня переросла 23

Памяти Давида Самойлова 24

Крещенский романс 25

Даша 26

Ты – самый ближний, и любить вразброд 27

Серый взгляд под копной вельможной 28

Звенигород 29

А деревья на Трубной шумели 30

Paris 31

Страстная Пятница 32

Когда давно не снятся паруса 36

Это больно, когда Ты уносишь боль 37

Кызыл 38

Латвии 39

Распадается дружба… к чему нам причины? 40

Виртуальности 41

Читая Екклесиаста 42

Никому ты не дашь этих дней 43

И что с того? 44

Переведи часы, переведи 45