Андрей Десницкий

Голоса Византии

поэма

Нет, не Эллады легкая струя –

густой поток полуденного меда ...

Не государство именем народа –

народ назвали именем двора.

Куда как неприметна красота

за пышностью, и мы готовы помнить

лишь анфиладу полутемных комнат,

что во дворце ромейском завита.

И как легко владык нам осуждать,

что поступью своей обыкновенной

они прошли путями той вселенной,

какую им досталось населять.

И город, росший кольцами осад,

что не был долго тонок, зелен, гибок,

за червоточины двуличья и ошибок,

за крону, слишком тяжкую на взгляд.

Милостив, милостив, милостив

в мире войны и праздности,

в море вранья и подлости –

будь к нам, Иудой проданный,

терном на смерть обласканный,

Господи ...

ГОРОЖАНЕ

Не умеем – любить любых.

Не по силам – верить взахлеб.

Выше нежности – хлеб и кров

для невыдуманных, земных.

Хлеб поставлен – так будешь сыт.

Крест начертан – так будет свят.

Будет всеми чертами быт

в царстве мира сего стоять.

И царями сумеет свет

восходить до земных небес ...

В этом нет избавленья от бед,

но забвенье от быта – есть.

Милостива, будь милостива

к чарам вина и сладости,

к чаше вины и старости –

Та, коей ангел посланный

вымолвил тихо "Радуйся ..." –

крик поднимает город Твой .

ВОССТАНИЕ

Ипподром расплескан площадями,

улицы раздавленные дрогнут,

и ложатся в пыль под лошадями

ободом распластанные ребра.

Топот конных, факелы и флаги –

не наездник, не кочевник – зритель

не вместился в цирки и в присяги,

плохо в трон вписался – повелитель.

И огонь не выберет виновных,

и толпа не тянет с приговором,

и мечи у финиша не дрогнут

на бегах по царским коридорам.

Отмечали вас, багрянородных –

не сочли багряноубиенных ...

Пурпуром дорожку ткали к трону

и трибунами дворца сменяли стены.

О Вседержитель, даруй

мира земному царству,

мира и постоянства,

мира и благоденства,

и сохрани от бедствий

образ земной Твой царский –

нашего самодержца ...

КНИЖНИКИ

Мы о святости свитки напишем,

на бумаге изложим благо.

Стен и башен пергамен выше

и прочнее дворцов бумага.

Пусть чернила царского цвета

впишут букву в заглавье мира

здесь, на коже тельца, что где-то

был из чрева матери вынут.

Четность линий и почерк четкий

занесут на слепую плоскость

жизнь вселенной – а переплетчик

спрячет дырочку, где был хвостик.

УЧЕНИК

Мальчик, помни! Тебе достались

не перины и платья – перья,

не палаты и слуги – книги,

не пиры и охота – розги.

Пусть тобою владеют, мальчик,

только двадцать четыре буквы,

те, что правят в дворцах и в кельях,

те, что вместе приемлют вечность.

Вот наследство ученых, мальчик!

и заплатит купец асийский,

и расскажет далекий путник,

и епископ седой попросит.

Ты откроешь им двери мира,

ты объявишь им тайный смысл,

и тебя самодержец примет,

и небесный Владыка вспомнит ...

За окошком – стрижи, да тонкий

голосок распевает где-то ...

А учили плясать – Платона?

Знал Плутарх, что такое – лето?

Если вечность пропахла скукой,

то опаснее розог – розы,

и красней киноварной краски

у девчонок крестьянских губы ...

ИСПОВЕДЬ

Да, мы грешили, Господи,

шепот – не речи слушали;

да, мы болели веснами –

смилуйся же над душами,

плоть Сотворивший дерзкую,

петь соловьев Заставивший,

Боже, Создавший девушек

и удалых товарищей,

лозы Взрастивший винные,

поле Венчавший маками ...

пели над изобилием –

не над грехами плакали.

В вечность с таким – возможно ли?

Нам покаянье – поздно ли?

Как же прекрасен, Боже мой,

мир сей, Тобою созданный!

ИНОК

Молитва подобна дыханью, дыханье – волнам,

ложащимся к скалам внизу, у начала лазури,

ведущей от всех городов, что разбросаны там,

где все остаются земными холодные бури.

И парусу вера подобна, молитва – рулю,

а память живая – бессмысленной чайке над реей,

что вьется над пеной, но выверен курс кораблю,

чтоб в тихую гавань войти, ни о чем не жалея.

Но те города – как бежать от них? – те города,

где царский палач наставляет в догматах упрямых,

со стуком в ворота обители входят сюда –

в молчащих глазах и едва зарубцованных ранах.

и новый эдикт объявляет, что бывшее – ложь,

и новый игумен небывшего бывшим не сделал ...

Молитва должна быть дыханьем, биеньем – но все ж

сбивается сердце на горной тропе обомшелой.

То трость, то перо – а ведь сердце уже никуда;

и море по памяти, ибо глазам не по силам ...

И загнанный мир – не простив, не прельстив, не отдав –

в поту и крови приползает к бегущим от мира.

РАТНИКИ

Разметили борозды поле, индикты – века ...

Налоги, и власти, и влага в простудную пору ...

Империя – сердце: то сжаться, то снова толкать

границы наружу, и мускулы тратить упорно.

И вены дорог набухают осенним дождем,

и плоти полей наливаются солью незрелой.

Фалангами – пахота, мертвыми – сев. Подождем.

Проходит граница – как плетка проходит по телу.

Усталое сердце, что сжалось и не расцвело;

не умерло семя, и всходы не будут живыми;

и выйдет, что небо Италии слишком мало

и слишком просторна степная поземка России.

Пока – перед схваткой сжимаются в камень поля

и меч в этих пальцах, покрытых пыльцой чернозема.

От судорог боли – под плугом очнется земля,

раскрыв борозду для ладони, до боли знакомой.

АКРИТЫ

За строем каштанов мой город,

за цепью щитов.

В ложбине у моря мой город,

за блеском брони.

В мой город приходят галеры

больших городов

И сомкнутым строем проходят

обычные дни.

Мы знали все тропы у скал

за дальней горой

Мы знали, как править удар,

привстав в стременах,

И неудержим на скаку

был мой вороной,

И чувство меча на боку –

сильнее, чем страх.

По запаху гари, товарищ,

мой город сыщи.

По горным заставам, товарищ,

тела подберешь.

В крови сарацинской – не наши

зардеют мечи

и срубят каштаны на башни,

но что с них возьмешь ...

СО СТЕН

Светлые воины

строя небесного!

Воинам горестным,

стражникам бедствия,

пращникам, лучникам,

жаждой иссушенным –

помощи – свыше лишь ...

Панцирей – лучших бы ...

Воины светлые!

Павшим – Небесного,

выжившим – этого

царствия тесного,

в башнях осадных зажатого ...

Стенами вдовьими,

кровлями детскими

будьте в сем городе,

силы небесные!

И у последнего

вставшим убежища –

помощи, помощи!

Взять ее – где ж еще ...

ГОРОД

Плачьте, камни, раз не стало стен,

плачьте, угли, раз не стало кровель ...

Участь городов – смиряться с тем,

что вода в колодцах – вкуса крови.

«Горько плачет он ночью

и слезы на щеках его;

никто его не утешит

из всех любивших его;

все друзья изменили ему

и стали врагами ему».

Друг мой, брат мой, Иерусалим!

Мой учитель ... Все-таки досталось

стать мне повторением твоим,

с плеч не сняв имперскую усталость.

«Я призывал имя твое, Господи,

из глубины могильной;

Ты слышал голос мой, не закрой

ухо Твое от стона моего, от вопля моего;

Ты снисходил, когда я взывал к Тебе,

Ты говорил: «не бойся!»

Горы поседели от снегов,

море разрывало клочья пены.

Доходя до чуждых берегов,

голос разливался по вселенной.

«Если забуду тебя, Иерусалим –

забудь меня, десница моя!»

Города вжимались в кольца стен,

серым пеплом морщились равнины.

Языками пламени – ко всем

обращался Город Константина.

ОСТРОВ

Кто осилит и кто оспорит

то, что намертво нам дано:

как о скалы взлетает море,

как в давильнях течет вино.

Кто поднимет и кто измерит

пласт земли – да земным плечом?

Тонким шумом очерчен берег,

терпким соком он наречен.

Он затерян в веках и водах

и не знал с той поры вестей,

как, судьбе предпочтя свободу,

здесь осел земной Одиссей.

Но не ведавшему империй –

с ними выпадет заодно:

волны крови умоют берег

и пойдет лошадям вино.

только – хочет или не хочет –

он восстанет и из золы,

потому что прибой – не кончен,

и не вытравлен – рост лозы.

Пусть не знают – сытнее хлеба,

Пусть не помнят – пьяней вина,

выше гор, недоступней неба,

крепче рук – и доступней дна.

Тяжесть хрупкая виноградин

и скольженье простых сетей –

чтобы к сроку игрались свадьбы,

чтобы к сроку крестить детей.

Это им – подбирать отважно

хризолит на прогретом дне

и босые ступни однажды

обагрить в молодом вине.

Это здесь – за грехи вселенной,

багровеющей от грозы,

платят потом соленой пены,

платят кровью немой лозы.

КАМЕНОТЕС

– А резец – держал?

– Да ну ... Куда мне ...

Пробовал вот разве – для себя.

– Деревяшки?

– Точно.

– А по камню?

Так смотри! Берешь – и бьешь сюда.

Пробуй! Нет, опять. По пальцам? То-то.

И вот так! без лишнего следа ...

Это, парень, хлебная работа –

и у вас ведь строят города.

Сквозь навес – узорчатое солнце,

дышит воздух пылью и вином;

и огня не чувствуя – сотрется

в кровь ладонь над новым ремеслом.

День Тавриды клонится и гаснет,

виноградных лоз узор тесней;

паренек – да хмурый этот мастер

у холодных вздыбленных камней.

– Это, парень, что – места глухие,

да мои – не прежние дела.

Если б и тебе – Святой Софии –

горизонт согрели купола!

Чтобы над лазурью – вырастая,

чтобы ты от гавани – бегом,

чтоб ты, деревенщина, растаял,

чтобы ты отведал, что почем.

Чтобы ты вошел и поднял очи ...

Это точно – отсвет неземной

в красоте земной ... Ну, и короче –

есть узоры, резанные мной.

– А за что ж – сюда?

– Так вышло, парень.

Ну, до завтра.

– Правда?

– Чтоб с утра,

чуть взойдет – и в горы, за камнями,

нам успеть, покуда не жара.

Камень, политый солнцем.

Камень, согретый потом.

То, что вовек не гнется –

это его работа.

Что не навеки прочно,

не по канонам верно,

что и запомнит точно

только его деревня.

пара веков – и ляжет

щебнем, мостить дорогу.

То, что как жизнь – однажды

только ему от Бога.

ПЕРЕВОДЧИК

(Преподобный Максим Грек)

К этим диким степным народам,

к этим властным лесным царям –

если выйдет, на два-три года,

сослужить бы свое, а там ...

Там лазурь, и грохочет пена,

камни в пропасть роняет мул,

Божьей Матерью дан вселенной

скит афонский на караул.

Там, где ветер соленый – куколь

вновь сорвет и в лицо горстьми

бросит брызги, где снова – угол

для людей, чтобы стать людьми.

А покуда – впиваясь в звуки

дерзкой речи, распутать нить ...

Альфа, вита – на аз да буки

научиться переменить.

А покуда – простылый терем,

круговерть за окном с утра ...

Но я верю, Господи, верю –

Ангел Твой на конце пера.

* * *

И к чему же – твои усилья?

Так ли: веди-глаголь-добро?

И ломали на дыбе крылья,

переламывая перо.

но перо – то ли ангел белый,

то ль чернец какой – обронил.

Раз перу доставало дела,

то крылу доставало сил.

Пусть по телу писали красным,

пусть слепая идет игра,

но я знаю, что не напрасно

пальцам дан обломок пера.

* * *

Где дворцы, где сырая яма,

где все то, что пришло сполна?

Лишь скамья, да свеча, да упрямо,

там, снаружи, метет зима.

Ты свободен отныне, отче,

от оков и от новых бед,

только ноги нейдут, да очи

не глядят на Господень свет.

Только годы, железа злее ...

Где лазурный твой скит, скажи?

Отдалили годы вернее,

чем закрытые рубежи.

Что же в пальцах – перо? К чему же?

Лист плывет и свеча дрожит

В этих светлых очах, лишь стужа

как тогда, за окном гудит ...

Лишь две дюжины – альфа, вита,

да славянская россыпь слов.

Что крыло твое? – Недобито,

но российских седей снегов.

Только копоть дешевой свечки

очи ест, и бежит слеза.

И глядят не на лист, а в вечность

недовидевшие глаза.

Как же очи наклонишь ближе?

Где светильник возьмешь сильней?

– Но я вижу, Господи, вижу

Свет лазури, Боже, Твоей!

Июль 1990 – июль 1993,

Юрмала – Москва – Амстердам.